О Достоевском, русских и Европе. Когда сыну исполнилось 7 лет, я записала его в свою любимую 21-ю школу. В 60-70-е годы это была обыкновенная «участковая» школа, но за 20 лет школа стала «элитной», и «контингент» учащихся несколько изменился. Через неделю сын, придя из школы, попросил нас: «А купите мне импортные джинсы!» Мы с мужем переглянулись: достать импортные джинсы, тем более детские – это задача практически невыполнимая в те времена. Блата у нас не было, в советских магазинах такой товар не продавался.
Я даже не знала, что ответить на просьбу сына, просто спросила: «А что такое импортные?» Он пожал плечами и сказал: «Не знаю». На вопрос, где он слышал такое слово (дома мы таких слов не употребляли), ребёнок ответил: «В школе парни хвастались, что у них у всех есть импортные джинсы». Вот о чем говорили первоклассники 1985 года в начале учебного года.
Вспомнился тот старый диалог, когда на днях друг детства в мессенджере поделился со мной картинкой со словами Фёдора Михайловича Достоевского о том, как СТАТЬ РУССКИМ. Цитата была взята из «Дневника Писателя», ежемесячного журнала философско-литературной публицистики, конкретно из главы, опубликованной в январе 1877 года «Мы в Европе лишь Стрюцкие».
Достоевский в этой главе рассуждает о состоянии отношений России и Европы, считает, что европеизация России привела к утрате национальной идентичности, общенациональной идеи. Неоднократно в тексте используется слово «стрюцкий», которое сейчас вышло из употребления.
Во времена Достоевского оно использовалось, когда говорили о человеке пустом, необстоятельном, ничтожном и презренном, но который важничает перед другими. «Стрюцкий» — это ничего не стоящий, ничего из себя не представляющий, но который любит хвастаться мнимыми достоинствами; такой человек вызывал презрительный смех (это определение из словаря).
Почему же своим размышлениям о России и русских в 1877 году Достоевский дает заголовок «Мы в Европе лишь Стрюцкие»? Почему мысли Достоевского во многом подходят и к нашей современности?
«Вы начали с бесцельного скитальчества но Европе при алчном желании переродиться в европейцев, хотя бы по виду только. < … > мы только и делали, что пока лишь вид перенимали. Мы нагоняли на себя европейские вкусы». (Здесь и ниже приводятся цитаты из издания Ф.Достоевский, «Искания и размышления», М., «Советская Россия», 1983 г.)
И действительно еще с советских времен нам нравилось всё импортное, правда мы не так много знали (в основном из фильмов и песен): французские Chanel, Dior и итальянские Armani, Versace. После перестройки «челноки» из Польши, Турции и Арабских эмиратов стали привозить Lacoste и Louis Vuitton, Dolce & Gabbana и Gucci.
«Челноки» неплохо «поднялись» на любви советского народа ко всему красивому, удобному, европейскому, а простые советские граждане хоть и дорого, но модно приоделись, перестав покупать продукцию московской фабрики «Большевичка» и новосибирской «Северянки». «Мы именно должны были начать с презрения к своему и к своим, если пробыли целые два века на этой точке, не двигаясь ни взад ни вперед», — пишет Достоевский.
«Презрение к своему и к своим все более и более возрастало, особенно, когда мы посерьезнее начали понимать Европу», — пишет Достоевский в 1877 году. И в конце ХХ века в России происходили аналогичные процессы: мы стали презирать черные резиновые и кирзовые сапоги, захотелось, как европейцам, ходить в красивой и удобной обуви (в Тюмени можно было достать обувь из Чехословакии и Финляндии).
Одеваться в красивый импорт могли далеко не все. Когда я работала в 25-й школе, мы устраивали вечер в старших классах (четыре класса одной параллели). Мы с учителями следили за порядком с дальних рядов актового зала. Мальчишки сидели напротив сцены, а девчонок было чуть больше, и они заняли места справа и слева от сцены.
За детьми интересно наблюдать. Быстрые танцы танцевали все вместе, а когда звучала медленная музыка, мальчики ходили приглашать только девочек справа. Я не сразу поняла, почему. Хороших, умных девчонок слева было больше, но одеты они были скромно, в советский ширпотреб (товары широкого народного потребления).
А справа подобрались девочки в люрексе и модной обуви на высоком каблуке. Их приглашали на танец даже те мальчики, которые были им по плечо. У одной девочки мама была известный гинеколог, у другой – папа-партработник, и т.д. Родители их имели доступ к дефицитам из Европы.
На этом вечере происходило то самое, о чем писал Достоевский: «Презрение к своему и к своим» и интерес к европейскому. Мальчики сделали «европейский выбор», и девочки-середнячки, одетые в европейское, не смешивались с девочками-отличницами в отечественном ширпотребе. Презрение к своим…
В 90-е годы склады были завалены старомодной одеждой, драповыми пальто с каракулевыми воротниками, но нам надо было турецкие дублёнки или китайские пуховики. Тот, у кого достаточно денег, стал выбирать отдых в Европе, Средиземное море предпочитал Кривому озеру на Верхнем бору. В обиход прочно вошло слово «евроремонт».
Кому позволяли средства, стали презирать автомобили «Москвич» и «Жигули» и полюбили настоящее немецкое качество: стали ездить на «Мерседесах» и «БМВ». Советскими достижениями науки и техники, полётами в космос мы, конечно, гордились, но всё же очень хотелось импортный магнитофон. И я, помню, радовалась, когда из-за границы мне привезли в подарок фен.
«Наши помещики продавали своих крепостных крестьян и ехали в Париж, < … > мы до того уже оторвались от своей земли русской, что уже утратили всякое понятие о том, до какой степени такое учение рознится с душой народа русского».
И в наши дни власть имущие тоже ведь не чувствуют душу народа. Они учат нас патриотизму, а сами тоже стремятся в Европу, отправляют туда жить своих детей, покупают там недвижимость. Да и совсем не начальники тоже стремятся вкладывать заработанные средства в развитие европейского туризма, в пищевую промышленность и всю инфраструктуру Европе, а не в Россию.
Как во времена Достоевского европейцы относились к русским? «Все на нас в Европе смотрят с насмешкой, а на лучших и бесспорно умных русских в Европе смотрят с высокомерным снисхождением < … > И чем больше мы им в угоду презирали нашу национальность, тем более они презирали нас самих».
Патриоты России должны знать и о том, как сам Достоевский относился к Европе. Он писал: «А между тем нам от Европы никак нельзя отказаться. Европа нам второе отечество, — я первый страстно исповедую это и всегда исповедовал. Европа нам почти так же всем дорога, как Россия».
«Как же быть? Стать русскими во-первых и прежде всего. < … > Надо каждому стать русским, то есть самим собой, и тогда с первого шагу всё изменится». Когда-то к этому призывал Борис Немцов, он хотел всех чиновников пересадить на автомобиль «Волга», тогда бы развивался и совершенствовался отечественный автотранспорт. Но привить любовь к русскому не удалось.
Следующие слова Достоевского пересылают по вайберу: «Стать русским значит перестать презирать народ свой. И как только европеец увидит, что мы начали уважать народ наш и национальность нашу, так тотчас же начнет и он нас самих уважать».
А за продолжение писателя сейчас бы записали в русофобы и определили в иноагенты: «Став самими собой, мы получим, наконец, облик человеческий, а не обезьяний. Мы получим вид свободного существа, а не раба, не лакея; нас сочтут тогда за людей, а не за международную обшмыгу, не за стрюцких …».
По словам Достоевского, получается, что россияне обезьянничают? Они рабы, лакеи, обшмыга (рвань, голодранец, оборванец, лохмотник, босяк, нищий). А чтоб нас сочли за людей, мы должны быть свободными, быть самими собой, тогда получим облик человеческий?
Достоевский считал, что именно Россия должна выполнить миссию объединения славянского мира, но для этого мы не должны быть стрюцкими, обшмыгой. Надо сделать жизнь в России благополучной и счастливой не только для элиты, но и для народа, для каждого человека. Тогда Россия станет привлекательной и для других славянских народов, и наконец Россия выполнит свою историческую миссию.
Достоевский про «русский мир» рассказывает иначе, чем телевизор. Он в своё время слыл вольнодумцем, за что и был сослан в Сибирь. Во время пути к месту каторги он был в Тобольске (с 9 по 20 января 1850 года). Может, именно тогда он осознал, что мы должны прежде всего уважать сами себя, «нас сочтут тогда за людей, а не за международную обшмыгу, не за стрюцких».
